Третьему тысячелетию-третий выходной!

Грамотник Игорь


Главная
Стихи
Проза
Перлы
Футбол
Сайты
Выход
Контакт



Рейтинг@Mail.ru


R252973886601
каждая копейка на счету



Коридор.6.

Перед экзаменом Джобсон сидел в пустом коридоре на полу и перебирал мятые листки бумаги, исписанные неразборчивым почерком. Где-то гудела лампа дневного света. Где-то из крана капала вода. Друг за другом гонялись сквозняки. Джобсона выгнали из комнаты. Он всегда производил слишком много шума - шаркал ногами, двигал стулья, хлопал дверью, громко кашлял и сморкался. Совершенно не давал спать. Из-за чего и оказался в коридоре. В комнате кто-то храпел. Васька, кто же еще. Напился воды и храпит довольный. Гад. Джобсон пытался разобрать свой почерк, но это давалось ему с большим трудом, к тому же многих листов явно не хватало. Джобсон обычно писал лекции на том, что оказывалось под рукой - на тетрадных и блокнотных листах, обрывках бумаги, на газетах и прочей ерунде. Был в его коллекции сложенный чертежный лист большого формата, были чеки из столовой, был автобусный билет и был скомканный платок. Все это добро валялось в комнате в разных местах, так как у Джобсона не было даже кровати, постепенно куда-то исчезая. Джобсон тяжело вздохнул. Храп из комнаты стал сильнее. Он мешал сосредоточиться.
Джобсон положил конспекты на пол и закурил с горя. Потом поднялся, и стал медленно прогуливаться по коридору, разглядывая узоры грязи на полу. Добрался до подоконника.
-Привет Ольга.
-Привет.
-Как оно?
-Так себе.
Повернул назад. Храпы, вздохи, свисты и прочие ночные бормотания усиливались и стихали по мере того, как двери проплывали мимо него. Усиливались и стихали. Усиливались и опять стихали. Одна из дверей заинтересовала Джобсона отсутствием звуков. Нет никого? Или умерли? Но тут выяснилось, что все на месте, живы и здоровы. Послышалась грубая ругань, звон бъющейся посуды и удар в дверь изнутри тяжелого предмета.
-Чтоб вас всех,- сказал он двери и быстро зашагал прочь.
Поднял свои листки и вошел в шестьсот десятую. Там не спали. Там пили чай и ели рыбные консервы с хлебом.
-Привет Джобсон, не спится?
-Экзамен скоро у Ивакина.
-Ну, ну.
-А что это у тебя за бумажки с тряпочками.
-Конспекты, что же еще.
-Здорово.
-Гениально.
-Что тут гениального?
-Ладно, не скромничай. Сам придумал?
-Матвей видимо посоветовал, чувствуется его рука.
-При чём здесь Матвей?
Джобсон не обижался, при виде еды он даже повеселел, отрезал кусок хлеба, налил чай, вытащил из кармана ложку и стал есть.
-Когда экзамен?
-Через три часа.
-Места пора занимать.
-Успеем.
-Все выучил?
-Нет. Вот только ночью почитал кое-что.
-Что же ты так? А списывать есть с чего?
-Только это.
-Не густо. Ты всегда так идешь на экзамены?
-По-разному бывает. Когда как.
-Взял бы у Васьки лекции, у него два экземпляра. У нас брал.
-Не дает, говорит, самому нужны.
-Правильно делает, одни Ивакин отберёт, другие останутся.
-А ты возьми, пока он спит.
-Лекции в дипломате, дипломат закрыт на ключ, ключ в носке, а носок на ноге.
-Здорово, чертовски здорово придумано.
-Так и спит в одном носке.
-Гениально.
-Тогда стяни второй носок, надо же что-то делать. Стяни и выброси в окно.
-Как физику плазмы.
Джобсон соврал. Васька не прятал лекции. Просто не хотелось у него просить по ряду причин.
Открылась дверь. Появился Борис. Он отличался тем, что мог говорить как удивительно умные и глубокие вещи, так и совершенно бессмысленные и гадкие, причем абсолютно с одинаковым, бесстрастным выражением лица, так, что часто многих ставил в тупик, неожиданно переходя от одного к другому. Не каждому удавалось заметить этот переход и вовремя среагировать соответствующим образом. Если Матвей доставал вопросами, то Борис - переходами. Это он сочинил, или где-то вычитал стихотворение для газеты "Ежедневное ура!": Трудно жить на свете Пионеру Пете, бъёт его по роже пионер Сережа.
-А, Джобсон, и ты здесь. Ну, рассказывай, как дела? Ты всегда здорово рассказываешь. А впрочем, лучше помолчи, что ты можешь сказать путного?
-У него экзамен сегодня.
-Знаю. Матвей выполз из комнаты с тетрадкой. В такую рань, да еще с тетрадкой - ясно экзамен.
-Матвей сдаст, он хитрый.
-А Джобсон по вашему не хитрый? Ты хитрый?
-Джобсон хитрый, он тоже сдаст, я чувствую, что сдаст, да еще как сдаст,- заявил Борис, забирая у растерявшегося Джобсона ложку и отстраняя его от консервов.
-Сдашь, Джобсон?
-По разному бывает. Когда как.
-Пламенный привет Ивакину,- услышал он, выходя в коридор.
-Всенепременно.
Хорошо им говорить, они уже сдали Ивакину, причем два года назад. Около своей комнаты он увидел Матвея с тетрадкой и сигаретой.
-Привет.
-Привет.
-Сколько времени?
-Семь тридцать. Учить будешь?
-Поздно уже учить в такую рань.
-А зачем подскочил?
-А ты?
-Я вообще не спал.
-Расскажи Ивакину, он обрадуется.
-Просто настроения нет. Все выучил?
-Куда там. Так, почитал кое-что.
-Знаем мы твоё "кое-что". Лекции все есть?
-Одной нет.
-Я рядом с тобой сяду, хорошо?
-За чем это?
-Подскажешь если что.
-Ивакина не знаешь?
-Знаю. Но так, ближе к конспектам, мне будет спокойнее.
-Учить надо было, балбес, в школу ходить, лекции писать.
Открылась дверь. Вышел Васька в трусах и стоптанных сандалиях небывалого размера. Он щурился на свету, скорчив заспанную физиономию.
-Чего вы орёте? Сколько времени?
-Скоро восемь.
-О, пора, пора,- пробормотал он и исчез в комнате. Тут же появился с зубной пастой, щёткой, полотенцем и побежал, теряя сандалии, умываться. Через пару минут он уже стоял с открытой тетрадью и засохшей зубной пастой на левой щеке. Читал и курил сигарету.
Так они и стояли втроем с лекциями в руках и выясняли друг у друга за два часа до начала экзекуции, кто что знает, а кто чего не знает, как будто эти знания о знании и незнании друг друга могли помочь на экзамене. Если бы на троих можно было взять один билет, тогда бы это могло пригодиться, но билет Ивакин давал по одному в одни руки и советоваться на экзамене не разрешал, раньше надо было советоваться.
Пора.
Вошли в комнату и включили свет. На кровати задергался Малюков, стал обзываться и грозиться, требуя немедленно потушить свет.
-Дайте поспать, рано еще!
-Места занимать пора.
-Какие места?
-Подальше от Ивакина.
-Какая разница? Все равно он не даст списать.
-Там, подальше, спокойней.
Молча собирались, брились, одевали костюмы. Не до шуток было. Помогали друг другу, делились последним - галстуками, кремом для обуви, шариковыми ручками. Со стороны могло показаться, что происходят сборы на похороны погибшего в страшных муках товарища. Малюков, не встречая сопротивления, перестал ругаться и тоже поднялся. Пришло время, пора на экзамен, деваться некуда.
Светило солнце. Весна как-никак. Пора воскрешений, пробуждений и протрезвлений. Какие-то наглые птицы кричали что-то друг другу через дорогу. Нельзя было понять, ругаются они или бранятся. Потом дружно сорвались и бросились куда-то, обгоняя друг друга, сбивая кепки и шляпы прохожих. Эх, улететь бы вместе с ними. Далеко-далеко.
Пришли за сорок минут до экзамена, чтобы занять места подальше от Ивакина, но все подходящие далекие, скрытые, места были уже заняты. На этих местах уже сидели более расторопные одногрупники и ехидно приветствовали вновь прибывших. Они тоже понимали, что к чему и сидели здесь уже с полчаса, если не больше.
-Свинство так делать,- бурчал Матвей.
-Какие-то проблемы?,- спросили с дальних мест.
-Может еще столы принесём?,- попытался дать дельный совет Джобсон. Но и без того маленькая аудитория была плотно забита столами. Двенадцать штук на десять человек.
-Сверху поставьте,- посоветовали рано прибывшие,- вот смеху то будет. Ивакину понравится.
Делать нечего. Распихали под пиджаки конспекты и стали молча ждать прихода экзекутора, то есть экзаменатора, хотя в этой ситуации для большинства присутствующих не было никакой разницы. Кстати о пиджаках, у трех девчонок, имевшихся в этой группе теоретиков, пиджаков не было. Естественно, они сидели самыми последними, так как конспекты прятали под юбки. Где же им еще прятать? Даже Недорезова надела юбку, она постоянно ходила в джинсах и преображалась, только на экзаменах. Один тупой отличник надел два пиджака, чтобы было больше карманов. Даже Малюков прятал конспекты, вытаскивал, что-то читал, опять прятал.
-Серега, ты же все знаешь.
-Нервы.
-Джон, покажи свои конспекты,- обрадовался Васька,- разряди обстановку.
Джобсон, в одиночестве сидевший за первым столом, все равно ему нечего было терять кроме своего мусора, и отделенный от остальной массы товарищей по несчастью двумя свободными столами, медленно поднял руку и помахал платком с формулами.
-Не сдавайся.
-Женя, я тебе вечером его постираю.
-Спасибо, Ольга.
-Оставим его на память, он будет символом всех наших побед и поражений.
Джобсон помахивал платком. Что ему оставалось делать? В этот момент появился Ивакин.
-Сдаетесь? Капитулируете? Давно пора, меньше будете мучиться.
-Душно просто,- Джобсон не собирался сдаваться.
Ивакин разложил на своем столе билеты, потер радостно руки, отпустил несколько веселых шуток на счет того, что настал наконец-то долгожданный час расплаты, что пора вызывать санитаров и доставать веревки. Посоветовал долго не сидеть, так как это всё равно бесполезно и сказал, что может частично помочь деньгами тем, кто поедет домой поездом, а летящим самолетом может выдать справку, подтверждающую отсутствие умственных способностей, что, по его мнению, должно приравниваться, по всем правилам, к инвалидности. Тот, кто поедет поездом, тоже может получить такую же справку. Печать поставят в деканате.
Медленно, путаясь и многократно передумывая, собираясь и отказываясь, разобрали билеты, так, что взявший первым мог бы уже вполне написать ответы, сдать экзамен и радостно побежать домой, подпрыгивая и дико вопя. Но никто не бежал, не подпрыгивал и не вопил. Все сидели без движений и тупо смотрели на листки с вопросами, одиноко лежащими на голых столах напротив каждого. Может кто-то и вопил, наверняка вопил, но вопил про себя, глубоко внутри.
Ивакин ходил вдоль столов, заглядывал в билеты, отпускал разнообразные сообщения и пожелания веселого характера, а так же радовался за тех, кому достались наиболее трудные вопросы. При этом он внимательно оглядывал каждого, пытаясь теоретически определить, где же тот спрятал конспекты и следил за движениями рук, особенно когда они начинали приближаться к краю стола, вероятно для того, чтобы попасть в секретное место. Такая интересная игра под названием "как бы списать? - все равно поймаю". Один Малюков не валял дурака, не перебирал ручки в поиске той единственно, которая не смотря ни на что поможет правильно ответить, не расписывал их упорно и сосредоточенно, и не занимался прочими бесполезными мелочами с целью оттянуть время и дождаться счастливого случая, а писал ответ спокойно и уверенно, останавливаясь только для того, чтобы отточить в уме ту или иную фразу или возмущенно глянуть в сторону соседей пытавшихся у него что-то спросить в момент некоторого незначительного удаления преподавателя.
Прошел час. За это бесконечное время все страшно устали, а Ивакин, отобрав несколько конспектов, стал еще бодрее. У некоторых он отобрал по два конспекта, а у одного тупого отличника – сразу три, так как все они лежали у него в одном кармане. Надо же до такого додуматься?
Но никто не сдавался. Надежда настоящего студента вообще не умирает. Она будет жить сама по себе, даже и без студента. Таков нерушимый закон студенческой психики и нервных экзаменационных судорог. Ведь был же случай, когда Болошко вообще не входил в аудиторию, а подсунул Ивакину зачетку под дверь, на что тот, ради смеха, поставил в ней "отлично" среди прочих "удовл." и выпихнул зачетку обратно ногой. Был же случай, когда Середкин вместо того, чтобы писать ответ в виде слов и формул, нарисовал схему протонной бомбардировки атомного ядра и его последующего распада, нарисовал хоть и не совсем правильно, но зато очень красиво и наглядно, с использованием качественных фломастеров, в объеме, с изумительной передачей световых бликов. Это замечательное произведение экзаменационного творчества было оценено по достоинству и повешено под стеклом в деканате, несмотря на активное противодействие парторга, так как повешено оно было напротив портрета строгого партийного вождя и тому пришлось смотреть прямо на раскалывающееся ядро, как бы, таким образом, предсказывавшее расколы и потрясения чего-то стабильного в будущем. Парторга убедили, что соседство науки, исскусства и политики окажет на студентов комплексное, благотворное влияние и повысит успеваемость и дисциплину, а значит, прямо скажется на размерах фонда материального поощрения сотрудников факультета.
Так что сидели до последнего. Даже когда совсем не с чего было списывать, мучительно ожидали, что каким-то образом удастся все-таки хоть частично ответить на билет, удастся что-то такое вспомнить, хотя это было совершенно невероятно, удастся у кого-то списать или услышать подсказку. Особенно надеялись, на то, что Малюков пойдет отвечать и Ивакин на время ослабит профессионально поставленную слежку.
Ивакин, прекрасно понимая их внутреннее состояние, веселился от всей души, праздновал свое торжество и напоминал о том, что время понятие относительное, но на его часах стрелки благополучно и непрерывно движутся в ту сторону, куда и должны. А когда Малюков поднялся, взял у него зачетку, не глядя на исписанные листы, поставил "отлично", пожал руку и поздравил. Все это заняло не более пяти секунд, так что никто не успел даже опомниться и предпринять какие-то спасательные меры.
-Вот как надо работать,- сказал Ивакин и обвел взглядом ошалевшую публику,- через полчаса прошу закончить подготовку к ответам и получить справки.
Похоже, ждать было больше нечего. Некоторые, самые слабые, стали, не выдержав, медленно подниматься и уходить. Ивакин, не отрывая взгляда от остававшихся, сообщал дату следующей пересдачи, просил не опаздывать и любезно провожал до двери.
Джобсон тоже собирался уйти, но, внезапно, у него страшно заболел живот, так что глаза на лоб полезли, видимо нервное напряжение ударило куда-то в кишечник. Джобсон напрягся и покраснел. Наблюдательный Ивакин заметил произошедшую перемену, спросил, что случилось, не вызвать ли скорую психическую помощь, посочувствовал и отпустил в туалет.
Повсюду шёл ежегодный ремонт. Валялись бочки, ящики, мешки, доски, куски железа и прочий строительный мусор. Пахло известкой и краской. Джобсон был в экзаменационном костюме и очень боялся запачкаться в этом бедламе, учитывая мучительную спешку. И все-таки ему не повезло. Он даже не заметил, забираясь в кабинку туалета, что прислонился спиной к свежевыбеленной стене. Известка осталась на спине по пояс и рукавах по локоть.
Бумаги в туалете не было. "Ничего страшного", подумал Джобсон, доставая свои конспекты. Всякая вещь пригодится рано или поздно. Почувствовав облегчение, он стал перебирать разрозненные листы и прочие обрывки бумаги с лекциями. Внезапно он с удивлением обнаружил два листа, содержащих ответы на его билет, причём, листы были не мятые и не заляпанные всякой мерзостью, почерк был достаточно ровный и, что самое странное, написано было чернильной ручкой, которой он писал достаточно редко, но которая именно теперь покоилась в его нагрудном кармане.
-Удивительный, небывалый случай. Конец Ивакину!
Это была победа. В виде этих листков с формулами Джобсон бережно держал ключи от своего студенческого счастья.
Чтобы понятно было о чем идет речь, нужно сообщить, что группы на нашей специальности к четвертому курсу состояли, как правило, из десяти-пятнадцати человек, основной курс читал Ивакин, большую часть учебного времени группа проводила с Ивакиным. Знал он всех не один год, знал как облупленных, этакие миниэкзамены проводил почти на каждом занятии, помнил все ответы и отсутствие таковых, разобрался в умственных способностях каждого досконально. Таким образом, экзамены во время сессии были для него пустой формальностью и представляли чисто психологический интерес, что понимали и студенты, по крайней мере, большинство из них. Показательны в этом плане приведенные примеры с Болошко, Середкиным и Малюковым.
А теперь что? Джобсон, которого Ивакин собирался проводить до двери с особенно радостным смехом и пожеланиями заняться изучением сложения простых чисел, Джобсон, который сопротивлялся этому просто по привычке и не особо упорно, этот Джобсон с гордо поднятой головой прошел в аудиторию и первый удар нанес спиной.
Ивакин стоял с оставшейся группой, сгруппировавшейся за задними столами. Джобсон сел на свое место за первым столом. Все на него посмотрели. Ивакин вздрогнул.
-Джон,- сказал Матвей, безобразно смело доставая конспекты,- у тебя вся спина сзади,- одновременно с разговором он читал конспект и писал ответ.
-Сам знаю.
-К тому же, ты не поверишь, совершенно белая.
-Естественно, как же иначе.
-Белая-пребелая.
Если бы у Матвея было время, он бы изумился гениальности Джобсона, не пожалевшего нового костюма для такого случая, для спасения товарищей, но времени не было, время было даже не деньги, оно было намного дороже денег, которых тоже не было.
-Сам такой,- произнес Джобсон, не понимая, что произошло, но, чувствуя по интонации Матвея, что происходит что-то существенное,- не мешай работать, мне надо сформулировать одну удачную мысль,- при этом он достал из внутреннего кармана заветные листочки, положил их на стол и бережно разгладил.
Ивакин смотрел на белую спину Джобсона и, не замечая чем занимаются его подопечные, пытался сочинить что-нибудь подходящее для такого случая, но события развивались слишком стремительно. Матвей уже разобрался за эти мгновения с существом вопросов, а остальное мог сообразить в процессе ответа, так что поднялся, улыбнулся Ивакину и протянул зачетку. Тот сначала посмотрел на листки Матвея, почерк, конечно, разобрать было невозможно, но формулы хоть и с кривыми коэффициентами были те, что надо, к тому же Матвей улыбался. Пришлось ставить оценку. Следом стали подниматься остальные, все уже ответили на вопросы и все улыбались.
Ивакин понял, что произошло непредвиденное. Но самым странным было то, что Джобсон тоже встал вместе со своей белой спиной. Причем он тоже улыбался и тоже протягивал зачетку. Это был второй и самый болезненный удар.
-Быть того не может,- сказал Ивакин, подошел к Джону и взял его листки, пощупал зачем-то, как будто сомневался, в их существовании, осмотрел их и, опустившись на стул, грустно сказал:
-Ладно, ваша взяла, давайте зачётки.
Он поставил всем на один балл выше того, что хотел поставить до экзамена, нахмурился, глубоко задумался и отвернулся к окну.
-Ну, ты Джон даешь,- сказал Васька, когда они шумной толпой направлялись к ближайшему магазину, для покупки булок к чаю.
-Дай я тебе руку пожму, никогда особенно не хотел жать, а после такого пожму,- Матвей протянул руку.
-Женя неси все платки, я постираю,- сообщила Недорезова.
-У него только один и был,- сказал я,- лучше ему костюм почистить, жалко вещь.
-Какой костюм?,- Джобсон и остановился.
Друзья молча смотрели на него. В полной тишине он снял пиджак и посмотрел на белое пятно во всю спину.
-Так ты не знал?,- спросили все.
-Нет.
Дружный хохот потряс деревянные окрестности древнего города.
-Здорово,- произнес Матвей,- отдавай назад пожатую руку.
-Мы думали, ты его специально измазал.
-Сейчас пойду, расскажу всё Ивакину,- пошутил Малюков,- он заставит вас пересдавать.
-Не поверит.
-Джобсон, а ты в туалете списал?
-Где же ещё?
-Вот и пострадал. За всё надо платить.
-Всё равно с нас причитается.
-Джобсон, дай я тебе всё равно руку пожму, никогда особенно не хотел...
-Это вам не какой-нибудь там огурец.
-Было несчастье, да другое несчастье помогло.
-Всё, тихо. Сколько будем брать булок?
-Возьмем больше, чтобы потом не бегать.
-А если не хватит?
-Тогда ещё больше.
-По три рубля или по пять?
-И по три и по пять.
-Кому махорки? Налетай.
-Матвей, тебе не стыдно?
-Стыдно. Очень стыдно, но ничего не могу с собой поделать.
-Да бросьте вы. Мы экзамены сдали.
-Ура!
-Джобсон, дай я тебя поцелую.
-Васька, скотина, больно же.
-…что бы потом не бегать…
-…по три рубля и по пять…
-…бархатное пиво…
-…не какой-нибудь там огурец…
-…все равно не напечатают…
-…памятник ему поставить, памятник…
-Так что, кому махорки?
-А я говорю, памятник.


(с) 2008-2010 Грамотник Игорь